Про пропаганду

Когда я был маленьким ещё, не крупным таким, негодяем, меня водили стричься в детскую парикмахерскую. Воспитатели мои исповедывали гигиенические заповеди первых пятилеток и всякий раз велели стричь меня под ноль, так им казалось будет гораздо эффектнее, если кривоногий мальчик будет ещё и лысеньким. Детская парикмахерская нашего городка была волшебной. Деревянные кресла в виде сказочных зверей, изнурённая пожилая белка в колесе, сотрудники заведения в красных русских рубахах, народные песни. Ну чисто опричный двор в Александровской слободе при Иоанне Васильевиче. Крики, стоны, плач. Всё то, что ласкает мой слух ещё с той заповедной поры.
Начинал я обычно вполне невинно.

— Меня сейчас будут стричь? — обращался я с ангельской простотой к сопровождающим меня воспитателям.
— Да.
— Но ведь мне будет больно! — тут я уже адресовался к заинтересовавшимся и ждущим своей очереди сверстникам. Битые жизнью пятилетние волосатики начинали потихоньку вытаскивать свои взопревшие руки из тисков родительских захватов.
— Нет, не будет тебе больно.
— Как это не будет! Ещё как будет! — голос мой креп, — меня будут стричь машинкой и вырвут волосы!
Тут кто-то из сверстников (обычно баба какая-нибудь — у баб то воображение ого-го!) начинал тихонько ныть и всхлипывать.
— А потом у меня пойдёт кровь из головы! Из головы! — обезумевшие от открывающейся перспективы соседи по очереди начинали тут обычно орать в голос. Потому как их начинали успокаивать их собственные родители, а это страшное дело, когда те, кто запрещает жрать сладкое и прячет конфеты, гонит спать и сдаёт в детский сад, начинают просяще шептать «успокойся, мальчик шутит...»
К процессу оболванивания масс удачно подключались толстые тёти-парикмахерши в своих красных палаческих рубахах. Тёти начинали орать на родителей (времен тогда были простые). Тёть, в принципе, можно было понять — одной рукой стричь, второй рукой держать на сказочном петухе клиента — это затруднительно. А тут ещё зарплата маленькая, нет мужа…
— Или отрежут уши! — беснуясь на трибуне, заканчивал я.
Ситуация в салоне, повинуясь неумолимым закономерностям, развивалась далее по нарастающей и без моего участия.
Кого-то волокли за ноги к креслу, кого-то отдирали от витого деревянного столба, часть детей душили в объятиях мамы, получая от кровиночек своих удары ногами, другую часть уже заматывали в шарфы и запихивалив валенки с галошами. Рёв стоял такой, что даже белка пыталась как-то оставить свой вековечный бег, но не удалось и вот она, обмякнув, мятым комком крутится в колесе, что старая варежка на отжиме.
Сотрудники цырульни в исступлении выхватывали меня из очереди и начинали стричь в восемь рук, херача меня по башке инструментами.
Я не плакал, я наслаждался эффектом Слова, попавшего в благодатную почву.
А то спрашивают, отчего я в пропагандисты пошёл, дурач0к.
-------------------------------------------------------------

© Д.А. Шемякин, мастер высокохудожественного слова.


Рекомендуем почитать: